Неточные совпадения
В последнем вкусе туалетом
Заняв ваш любопытный взгляд,
Я мог бы пред ученым
светомЗдесь описать его наряд;
Конечно б, это было смело,
Описывать мое же дело:
Но панталоны, фрак, жилет,
Всех этих слов
на русском
нет;
А вижу я, винюсь пред вами,
Что уж и так мой бедный слог
Пестреть гораздо б меньше мог
Иноплеменными словами,
Хоть и заглядывал я встарь
В Академический Словарь.
Старушка очень полюбила
Совет разумный и благой;
Сочлась — и тут же положила
В Москву отправиться зимой.
И Таня слышит новость эту.
На суд взыскательному
светуПредставить ясные черты
Провинциальной простоты,
И запоздалые наряды,
И запоздалый склад речей;
Московских франтов и Цирцей
Привлечь насмешливые взгляды!..
О страх!
нет, лучше и верней
В глуши лесов остаться ей.
«Ужели, — думает Евгений, —
Ужель она? Но точно…
Нет…
Как! из глуши степных селений…»
И неотвязчивый лорнет
Он обращает поминутно
На ту, чей вид напомнил смутно
Ему забытые черты.
«Скажи мне, князь, не знаешь ты,
Кто там в малиновом берете
С послом испанским говорит?»
Князь
на Онегина глядит.
«Ага! давно ж ты не был в
свете.
Постой, тебя представлю я». —
«Да кто ж она?» — «Жена моя».
Нет, никому
на светеНе отдала бы сердца я!
— Могу сказать, что получите первейшего сорта, лучше которого <
нет> в обеих столицах, — говорил купец, потащившись доставать сверху штуку; бросил ее ловко
на стол, разворотил с другого конца и поднес к
свету. — Каков отлив-с! Самого модного, последнего вкуса!
И вот лавчонка твоя запустела, и ты пошел попивать да валяться по улицам, приговаривая: «
Нет, плохо
на свете!
Случись же под такую минуту, как будто нарочно в подтверждение его мнения о военных, что сын его проигрался в карты; он послал ему от души свое отцовское проклятие и никогда уже не интересовался знать, существует ли он
на свете или
нет.
Обнаруживала ли ими болеющая душа скорбную тайну своей болезни, что не успел образоваться и окрепнуть начинавший в нем строиться высокий внутренний человек; что, не испытанный измлада в борьбе с неудачами, не достигнул он до высокого состоянья возвышаться и крепнуть от преград и препятствий; что, растопившись, подобно разогретому металлу, богатый запас великих ощущений не принял последней закалки, и теперь, без упругости, бессильна его воля; что слишком для него рано умер необыкновенный наставник и
нет теперь никого во всем
свете, кто бы был в силах воздвигнуть и поднять шатаемые вечными колебаньями силы и лишенную упругости немощную волю, — кто бы крикнул живым, пробуждающим голосом, — крикнул душе пробуждающее слово: вперед! — которого жаждет повсюду,
на всех ступенях стоящий, всех сословий, званий и промыслов, русский человек?
И уж как ни старались потом мужья и родственники примирить их, но
нет, оказалось, что все можно сделать
на свете, одного только нельзя: примирить двух дам, поссорившихся за манкировку визита.
Некстати было бы мне говорить о них с такою злостью, — мне, который, кроме их,
на свете ничего не любит, — мне, который всегда готов был им жертвовать спокойствием, честолюбием, жизнию… Но ведь я не в припадке досады и оскорбленного самолюбия стараюсь сдернуть с них то волшебное покрывало, сквозь которое лишь привычный взор проникает.
Нет, все, что я говорю о них, есть только следствие
—
Нет, отгадайте, — о вы, отгадывающий все
на свете!
— Зачем тут слово: должны? Тут
нет ни позволения, ни запрещения. Пусть страдает, если жаль жертву… Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца. Истинно великие люди, мне кажется, должны ощущать
на свете великую грусть, — прибавил он вдруг задумчиво, даже не в тон разговора.
— Ее-то? Теперь? Ах да… вы про нее!
Нет. Это все теперь точно
на том
свете… и так давно. Да и все-то кругом точно не здесь делается…
—
Нет, не брежу… — Раскольников встал с дивана. Подымаясь к Разумихину, он не подумал о том, что с ним, стало быть, лицом к лицу сойтись должен. Теперь же, в одно мгновение, догадался он, уже
на опыте, что всего менее расположен, в эту минуту, сходиться лицом к лицу с кем бы то ни было в целом
свете. Вся желчь поднялась в нем. Он чуть не захлебнулся от злобы
на себя самого, только что переступил порог Разумихина.
Вымылся он в это утро рачительно, — у Настасьи нашлось мыло, — вымыл волосы, шею и особенно руки. Когда же дошло до вопроса: брить ли свою щетину иль
нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына), то вопрос с ожесточением даже был решен отрицательно: «Пусть так и остается! Ну как подумают, что я выбрился для… да непременно же подумают! Да ни за что же
на свете!
Тьфу, господи прости! Пять тысяч раз
Твердит одно и то же!
То Софьи Павловны
на свете нет пригоже,
То Софья Павловна больна.
Скажи, тебе понравилась она?
Обрыскал
свет; не хочешь ли жениться?
Нет, видно, правды
на свете!» Другие козаки слушали сначала, а потом и сами стали говорить: «А и вправду
нет никакой правды
на свете!» Старшины казались изумленными от таких речей.
— А если пан хочет видеться, то завтра нужно рано, так чтобы еще и солнце не всходило. Часовые соглашаются, и один левентарь [Левентарь — начальник охраны.] обещался. Только пусть им не будет
на том
свете счастья! Ой, вей мир! Что это за корыстный народ! И между нами таких
нет: пятьдесят червонцев я дал каждому, а левентарю…
— Слушайте!.. еще не то расскажу: и ксендзы ездят теперь по всей Украйне в таратайках. Да не то беда, что в таратайках, а то беда, что запрягают уже не коней, а просто православных христиан. Слушайте! еще не то расскажу: уже говорят, жидовки шьют себе юбки из поповских риз. Вот какие дела водятся
на Украйне, панове! А вы тут сидите
на Запорожье да гуляете, да, видно, татарин такого задал вам страху, что у вас уже ни глаз, ни ушей — ничего
нет, и вы не слышите, что делается
на свете.
Запущенный под облака,
Бумажный Змей, приметя свысока
В долине мотылька,
«Поверишь ли!» кричит: «чуть-чуть тебя мне видно;
Признайся, что тебе завидно
Смотреть
на мой высокий столь полёт». —
«Завидно? Право,
нет!
Напрасно о себе ты много так мечтаешь!
Хоть высоко, но ты
на привязи летаешь.
Такая жизнь, мой
свет,
От счастия весьма далёко;
А я, хоть, правда, невысоко,
Зато лечу,
Куда хочу;
Да я же так, как ты, в забаву для другого,
Пустого,
Век целый не трещу».
И как уголок их был почти непроезжий, то и неоткуда было почерпать новейших известий о том, что делается
на белом
свете: обозники с деревянной посудой жили только в двадцати верстах и знали не больше их. Не с чем даже было сличить им своего житья-бытья: хорошо ли они живут,
нет ли; богаты ли они, бедны ли; можно ли было чего еще пожелать, что есть у других.
—
Нет, наша редакция вся у Сен-Жоржа сегодня, оттуда и поедем
на гулянье. А ночью писать и чем
свет в типографию отсылать. До свидания.
«Кушай тюрю, Яша!
Молочка-то
нет!»
— Где ж коровка наша? —
«Увели, мой
свет!
Барин для приплоду
Взял ее домой».
Славно жить народу
На Руси святой!
Городничий (бьет себя по лбу).Как я —
нет, как я, старый дурак? Выжил, глупый баран, из ума!.. Тридцать лет живу
на службе; ни один купец, ни подрядчик не мог провести; мошенников над мошенниками обманывал, пройдох и плутов таких, что весь
свет готовы обворовать, поддевал
на уду. Трех губернаторов обманул!.. Что губернаторов! (махнул рукой)нечего и говорить про губернаторов…
—
Нет, вы не хотите, может быть, встречаться со Стремовым? Пускай они с Алексеем Александровичем ломают копья в комитете, это нас не касается. Но в
свете это самый любезный человек, какого только я знаю, и страстный игрок в крокет. Вот вы увидите. И, несмотря
на смешное его положение старого влюбленного в Лизу, надо видеть, как он выпутывается из этого смешного положения! Он очень мил. Сафо Штольц вы не знаете? Это новый, совсем новый тон.
— Да, я его знаю. Я не могла без жалости смотреть
на него. Мы его обе знаем. Он добр, но он горд, а теперь так унижен. Главное, что меня тронуло… — (и тут Анна угадала главное, что могло тронуть Долли) — его мучают две вещи: то, что ему стыдно детей, и то, что он, любя тебя… да, да, любя больше всего
на свете, — поспешно перебила она хотевшую возражать Долли, — сделал тебе больно, убил тебя. «
Нет,
нет, она не простит», всё говорит он.
— Я Николая Петровича одного
на свете люблю и век любить буду! — проговорила с внезапною силой Фенечка, между тем как рыданья так и поднимали ее горло, — а что вы видели, так я
на Страшном суде скажу, что вины моей в том
нет и не было, и уж лучше мне умереть сейчас, коли меня в таком деле подозревать могут, что я перед моим благодетелем, Николаем Петровичем…
Нет, я еще долго
на свете маячить буду».
«
Нет, — решила она наконец, — бог знает, куда бы это повело, этим нельзя шутить, спокойствие все-таки лучше всего
на свете».
—
Нет, не видал, и сохрани Бог его видеть; но а другие видели. Вот
на днях он у нас мужичка обошел: водил, водил его по лесу, и все вокруг одной поляны… Едва-те к
свету домой добился.
Полно, не дурачься…» — «
Нет, папа, ни за что
на свете, ни за какие сокровища не явлюсь я перед Берестовыми».
— Я деловой человек, а это все едино как военный. Безгрешных дел
на свете —
нет. Прудоны и Марксы доказали это гораздо обстоятельней, чем всякие отцы церкви, гуманисты и прочие… безграмотные души. Ленин совершенно правильно утверждает, что сословие наше следует поголовно уничтожить. Я сказал — следует, однако ж не верю, что это возможно. Вероятно, и Ленин не верит, а только стращает. Вы как думаете о Ленине-то?
— Смела ли Маша? — отвечала ее мать. —
Нет, Маша трусиха. До сих пор не может слышать выстрела из ружья: так и затрепещется. А как тому два года Иван Кузмич выдумал в мои именины палить из нашей пушки, так она, моя голубушка, чуть со страха
на тот
свет не отправилась. С тех пор уж и не палим из проклятой пушки.
Вот еще какие земли есть! Каких-то, каких-то чудес
на свете нет! А мы тут сидим, ничего не знаем. Еще хорошо, что добрые люди есть; нет-нет да и услышишь, что
на белом
свету делается; а то бы так дураками и померли.
Ермак стал спрашивать Таузика про его царя. Далеко ли его город Сибирь? Много ли у Кучума силы, много ли у него богатства? Таузик все рассказал. Говорит: «Кучум первейший царь
на свете. Город его Сибирь — самый большой город
на свете. В городе этом, говорит, людей и скотины столько, сколько звезд
на небе. А силы у Кучума-царя счету
нет, его все цари вместе не завоюют».
Строился новый город
на новом месте, но одновременно с ним выползало
на свет что-то иное, чему еще не было в то время придумано названия и что лишь в позднейшее время сделалось известным под довольно определенным названием"дурных страстей"и"неблагонадежных элементов". Неправильно было бы, впрочем, полагать, что это"иное"появилось тогда в первый раз;
нет, оно уже имело свою историю…
— Я уж
на что глуп, — сказал он, — а вы еще глупее меня! Разве щука сидит
на яйцах? или можно разве вольную реку толокном месить?
Нет, не головотяпами следует вам называться, а глуповцами! Не хочу я володеть вами, а ищите вы себе такого князя, какого
нет в
свете глупее, — и тот будет володеть вами!
— Нужды
нет, что он парадов не делает да с полками
на нас не ходит, — говорили они, — зато мы при нем, батюшке,
свет у́зрили! Теперича, вышел ты за ворота: хошь —
на месте сиди; хошь — куда хошь иди! А прежде сколько одних порядков было — и не приведи бог!
Боже ты мой, каких
на свете нет кушаньев!
«Не любит она меня, — думал про себя, повеся голову, кузнец. — Ей все игрушки; а я стою перед нею как дурак и очей не свожу с нее. И все бы стоял перед нею, и век бы не сводил с нее очей! Чудная девка! чего бы я не дал, чтобы узнать, что у нее
на сердце, кого она любит! Но
нет, ей и нужды
нет ни до кого. Она любуется сама собою; мучит меня, бедного; а я за грустью не вижу
света; а я ее так люблю, как ни один человек
на свете не любил и не будет никогда любить».
Всего мне было лет одиннадцать; так
нет же, не одиннадцать: я помню как теперь, когда раз побежал было
на четвереньках и стал лаять по-собачьи, батько закричал
на меня, покачав головою: «Эй, Фома, Фома! тебя женить пора, а ты дуреешь, как молодой лошак!» Дед был еще тогда жив и
на ноги — пусть ему легко икнется
на том
свете — довольно крепок.
Нет такого слова
на свете, которым бы можно было его назвать.
— Смейся, смейся! — говорил кузнец, выходя вслед за ними. — Я сам смеюсь над собою! Думаю, и не могу вздумать, куда девался ум мой. Она меня не любит, — ну, бог с ней! будто только
на всем
свете одна Оксана. Слава богу, дивчат много хороших и без нее
на селе. Да что Оксана? с нее никогда не будет доброй хозяйки; она только мастерица рядиться.
Нет, полно, пора перестать дурачиться.
Я, помнится, обещал вам, что в этой книжке будет и моя сказка. И точно, хотел было это сделать, но увидел, что для сказки моей нужно, по крайней мере, три таких книжки. Думал было особо напечатать ее, но передумал. Ведь я знаю вас: станете смеяться над стариком.
Нет, не хочу! Прощайте! Долго, а может быть, совсем, не увидимся. Да что? ведь вам все равно, хоть бы и не было совсем меня
на свете. Пройдет год, другой — и из вас никто после не вспомнит и не пожалеет о старом пасичнике Рудом Паньке.
Что за радость, что за разгулье падет
на сердце, когда услышишь про то, что давно-давно, и года ему и месяца
нет, деялось
на свете!
Да будто комиссар такой уже чин, что выше
нет его
на свете?
Я вам скажу, любезные читатели, что хуже
нет ничего
на свете, как эта знать.
«Разве черные брови и очи мои, — продолжала красавица, не выпуская зеркала, — так хороши, что уже равных им
нет и
на свете?
Но ему некогда глядеть, смотрит ли кто в окошко или
нет. Он пришел пасмурен, не в духе, сдернул со стола скатерть — и вдруг по всей комнате тихо разлился прозрачно-голубой
свет. Только не смешавшиеся волны прежнего бледно-золотого переливались, ныряли, словно в голубом море, и тянулись слоями, будто
на мраморе. Тут поставил он
на стол горшок и начал кидать в него какие-то травы.